Михаил Булгаков — Богема

Михаил Булгаков — Богема
(цикл повестей «Записки на манжетах»)

I. КАК СУЩЕСТВОВАТЬ
ПРИ ПОМОЩИ ЛИТЕРАТУРЫ.
ВЕРХОМ НА ПЬЕСЕ В ТИФЛИС.

     Как перед истинным Богом скажу, если кто меня спросит, чего я заслуживаю: заслуживаю я каторжных работ.
     Впрочем, это не за Тифлис, в Тифлисе я ничего плохого не сделал. Это за Владикавказ.
     Доживал я во Владикавказе последние дни, и грозный призрак голода (штамп! штамп!., «грозный п р и з р ак»… Впрочем, плевать! Эти записки никогда не увидят света!), так я говорю — грозный призрак голода постучался в мою скромную квартиру, полученную мною по ордеру. А вслед за призраком постучался присяжный поверенный Гензулаев — светлая личность с усами, подстриженными щеточкой, и вдохновенным лицом.
     Между нами произошел разговор. Привожу его здесь стенографически:
     — Что ж это вы так приуныли? (Это Гензулаев.)
     — Придется помирать с голоду в этом вашем паршивом Владикавказе…
     — Не спорю. Владикавказ — паршивый город. Вряд ли даже есть на свете город паршивее. Но как же так помирать?
     — Больше делать нечего. Я исчерпал все возможности. В подотделе искусств денег нет и жалованья платить не будут. Вступительные слова перед пьесами кончились. Фельетон в местной владикавказской газете я напечатал и получил за него 1200 рублей и обещание, что меня посадят в особый отдел, если я напечатаю еще что-нибудь похожее на этот первый фельетон.
     — За что? (Гензулаев испугался. Оно и понятно. Хотят посадить — значит, я подозрительный.)
     — За насмешки.
     — Ну-у, вздор. Просто они здесь ни черта не понимают в фельетонах. Знаете что…
     И вот что сделал Гензулаев. Он меня подстрекнул написать вместе с ним революционную пьесу из туземного быта. Оговариваю здесь Гензулаева. Он меня научил, а я по молодости и неопытности согласился. Какое отношение имеет Гензулаев к сочинению пьес? Никакого, понятное дело. Сам он мне тут же признался, что искренно ненавидит литературу, вызвав во мне взрыв симпатии к нему. Я тоже ненавижу литературу, и уж, поверьте, гораздо сильнее Гензулаева. Но Гензулаев назубок знает туземный быт, если, конечно, бытом можно назвать шашлычные завтраки на фоне самых постылых гор, какие есть в мире, кинжалы неважной стали, поджарых лошадей, духаны и отвратительную, выворачивающую душу музыку.
     Так-так, стало быть, я буду сочинять, а Гензулаев подсыпать этот быт.
     — Идиоты будут те, которые эту пьесу купят.
     — Идиоты мы будем, если мы эту пьесу не продадим.
     Мы ее написали в семь с половиной дней, потратив, таким образом, на полтора дня больше, чем на сотворение мира. Несмотря на это, она вышла еще хуже, чем мир.
     Одно могу сказать: если когда-нибудь будет конкурс на самую бессмысленную, бездарную и наглую пьесу, наша получит первую премию (хотя, впрочем… впрочем… вспоминаю сейчас некоторые пьесы 1921—1924 годов и начинаю сомневаться…), ну, не первую — вторую или третью.
     Словом: после написания этой пьесы на мне несмываемое клеймо, и единственное, на что я надеюсь, — это что пьеса истлела уже в недрах туземного подотдела искусств. Расписка, черт с ней, пусть останется. Она была на 200 000 рублей. Сто — мне. Сто — Гензулаеву. Пьеса прошла три раза (рекорд), и вызывали авторов. Гензулаев выходил и кланялся, приложив руку к ключице. И я выходил и делал гримасы, чтобы моего лица не узнали на фотографической карточке (сцену снимали при магнии). Благодаря этим гримасам в городе расплылся слух, что я гениальный, но и сумасшедший в то же время человек. Было обидно, в особенности потому, что гримасы были вовсе не нужны: снимал нас реквизированный и прикрепленный к театру фотограф, и поэтому на карточке не вышло ничего, кроме ружья, надписи: «Да здравст…» и полос тумана.
     Семь тысяч я съел в два дня, а на остальные 93 решил уехать из Владикавказа.

__________

     Почему же? Почему именно в Тифлис? Убейте, теперь не понимаю. Хотя припоминаю: говорили, что:
     1) В Тифлисе открыты все магазины.
     2) — « — есть вино.
     3) — « — очень жарко и дешевы фрукты.
     4) — « — много газет и т. д… и т.д.
     Я решил ехать. И прежде всего уложился. Взял свое имущество — одеяло, немного белья и керосинку.
     В 1921 году было несколько иначе, чем в 1924-м. Именно нельзя было так ездить: снялся и поехал черт знает куда! Очевидно, те, что ведали разъездами граждан, рассуждали приблизительно таким образом:
     — Ежели каждый начнет ездить, то что же это получится?
     Нужно было поэтому получить разрешение. Я немедленно подал куда следует заявление и в графе, в которой спрашивается:
     — А зачем едешь?
     Написал с гордостью:
     — В Тифлис для постановки моей революционной пьесы.
     Во всем Владикавказе был только один человек, не знавший меня в лицо, и это именно тот бравый юноша с пистолетом на бедре, каковой юноша стоял как пришитый у стола, где выдавались ордера на проезд в Тифлис.
     Когда очередь дошла до моего ордера и я протянул к нему руку, юноша остановил ее на полпути и сказал голосом звонким и непреклонным:
     — Зачем едете?
     — Для постановки моей революционной пьесы.
     Тогда юноша запечатал ордер в конверт, а с ним и меня вручил некоему человеку с винтовкой, молвив:
     — В особый отдел.
     — А зачем? — спросил я.
     На что юноша не ответил.
     Очень яркое солнце (это единственное, что есть хорошего во Владикавказе) освещало меня, пока я шел по мостовой, имея по левую руку от себя человека с винтовкой. Он решил развлечь меня разговором и сказал:
     — Сейчас через базар будем проходить, так ты не вздумай побежать. Грех выйдет.
     — Если бы вы даже упрашивали меня сделать это, я не сделаю, — ответил я совершенно искренно.
     И угостил его папиросой.
     Дружески покуривая, мы пришли в особый отдел. Я бегло, проходя через двор, припомнил все свои преступления. Оказалось — три.
     1) В 1907 г., получив 1 р. 50 коп. на покупку физики Краевича, истратил их на Кинематограф.
     2) В 1913 г. женился, вопреки воле матери.
     3) В 1921 г. написал этот знаменитый фельетон.
     Пьеса? Но, позвольте, может, пьеса вовсе не криминал? А наоборот.
     Для сведения лиц, не бывавших в особом отделе: большая комната с ковром на полу, огромнейший, невероятных размеров письменный стол, восемь различных конструкций телефонных аппаратов, к ним шнурки зеленого, оранжевого и серого цвета и за столом маленький человек в военной-форме, с очень симпатичным лицом.
     Густые кроны каштанов в открытых окнах. Сидящий за столом, увидав меня, хотел превратить свое лицо из симпатичного в неприветливое и несимпатичное, причем это удалось ему только наполовину.
     Он вынул из ящика стола фотографическую карточку и стал всматриваться по очереди то в меня, то в нее.
     — Э, нет. Это не я, — поспешно заявил я.
     — Усы сбрить можно, — задумчиво отозвался симпатичный.
     — Да, но вы всмотритесь, — заговорил я, — этот черный, как вакса, и ему лет сорок пять. А я блондин, и мне двадцать восемь.
     — Краска? — неуверенно сказал маленький.
     — А лысина? И кроме того, всмотритесь в нос. Умоляю вас обратить внимание на нос.
     Маленький всмотрелся в мой нос. Отчаяние овладело им.
     — Верно. Не похож.
     Произошла пауза, и солнечный зайчик родился в чернильнице.
     — Вы бухгалтер?
     — Боже меня сохрани.
     Пауза. И кроны каштанов. Лепной потолок. Амуры.
     — А зачем вы в Тифлис едете? Отвечай быстро, не задумываясь, — скороговоркой проговорил маленький.
     — Для постановки моей революционной пьесы, — скороговоркой ответил я.
     Маленький открыл рот и отшатнулся и весь вспыхнул в луче.
     — Пьесы сочиняете?
     — Да. Приходится.
     — Ишь ты. Хорошую пьесу написали?
     В тоне его было что-то, что могло тронуть любое сердце, но только не мое. Повторяю, я заслуживаю каторги. Пряча глаза, я сказал:
     — Да, хорошую.
     Да. Да. Да. Это четвертое преступление, и самое тяжкое из всех. Если б я хотел остаться чистым перед особым отделом, я должен был бы ответить так:
     — Нет. Она не хорошая пьеса. Она — дрянь. Просто мне очень хочется в Тифлис.
     Я смотрел на носки своих разорванных сапог и молчал. Очнулся я, когда маленький вручил мне папиросу и мой ордер на выезд.
     Маленький сказал тому с винтовкой:
     — Проводи литератора наружу.

__________

     Особый отдел! Забудь об этом! Ты видишь, я признался. Я снял бремя трех лет. То, что я учинил в особом отделе, для меня хуже, чем саботаж, контрреволюция и преступление по должности.
     Но забудь!!!

II. ВЕЧНЫЕ СТРАННИКИ

     В 1924 году, говорят, из Владикавказа в Тифлис можно было проехать просто: нанять автомобиль во Владикавказе и по Военно-Грузинской дороге, где необычайно красиво. И всего двести десять верст. Но в 1921 году самое слово «нанять» звучало во Владикавказе как слово иностранное.
     Нужно было ехать так: идти с одеялом и керосинкой на вокзал и там ходить по путям, всматриваясь в бесконечные составы теплушек. Вытирая пот, на седьмом пути увидал у открытой теплушки человека в ночных туфлях и в бороде веером. Он полоскал чайник и повторял мерзкое слово «Баку».
     — Возьмите меня с собой, — попросил я.
     — Не возьму, — ответил бородатый.
     — Пожалуйста, для постановки революционной пьесы, — сказал я.
     — Не возьму.
     Бородач по доске с чайником влез в теплушку. Я сел на одеяло у горячей рельсы и закурил. Очень густой зной вливался в просветы между вагонами, и я напился из крана на пути. Потом опять сел и чувствовал, как пышет в лихорадке теплушка. Борода выглянула.
     — А какая пьеса? — спросила она.
     — Вот.
     Я развязал одеяло и вынул пьесу.
     — Сами написали? — недоверчиво спросил владелец теплушки.
     — Еще Гензулаев.
     — Не знаю такого.
     — Мне необходимо уехать.
     — Ежели не придут двое, тогда, может быть, возьму. Только на нары не претендовать. Вы не думайте, что если вы пьесу написали, то можете выкомаривать. Ехать-то долго, а мы сами из политпросвета.
     — Я не буду выкомаривать, — сказал я, чувствуя дуновение надежды в расплавленном зное, — на полу могу.
     Бородатый сказал, сидя на нарах:
     — У вас провизии нету?
     — Денег немного есть.
     Бородатый подумал.
     — Вот что… Я вас на наш паек зачислю по дороге. Только вы будете участвовать в нашей дорожной газете. Вы что можете в газете писать?
     — Все, что угодно, — уверил я, овладевая пайком и жуя верхнюю корку.
     — Даже фельетон? — спросил он, и по лицу его было видно, что он считает меня вруном.
     — Фельетон — моя специальность.
     Три лица появились в тени нар и одни босые ноги. Все смотрели на меня.
     — Федор! Здесь на нарах одно место есть. Степанов не придет, сукин сын, — басом сказали ноги, — я пущу товарища фельетониста.
     — Ну, пусти, — растерянно сказал Федор с бородой. — А какой фельетон вы напишете?
     — Вечные странники.
     — Как будет начинаться? — спросили нары. — Да вы полезайте к нам чай пить.
     — Очень хорошо — вечные странники, — отозвался Федор, снимая сапоги, — вы бы сразу сказали про фельетон, чем на рельсе сидеть два часа. Поступайте к нам.

__________

     Огромный чудный вечер сменяет во Владикавказе жгучий день. Края для вечера — сизые горы. На них вечерний дым. Дно чаши — равнина. И по дну, потряхивая, пошли колеса. Вечные странники. Навеки прощай, Гензулаев. Прощай, Владикавказ!

1925 год

print
благодарим за посещение сайта, мир и любовь
Copy Protected by Chetan's WP-Copyprotect.