Михаил Булгаков — Похождения Чичикова

Михаил Булгаков — Похождения Чичикова

Поэма в десяти пунктах с прологом и эпилогом

— Держи, держи, дурак! — кричал
Чичиков Селифану.
— Вот я тебя палашом! — кричал
скакавший навстречу фельдъегерь,
с усами в аршин. — Не видишь,
леший дери твою душу, казенный
экипаж.

Пролог

      Диковинный сон… Будто бы в царстве теней, над входом в которое мерцает неугасимая лампада с надписью: «Мертвые души», шутник сатана открыл двери. Зашевелилось мертвое царство, и потянулась из него бесконечная вереница.
      Манилов в шубе на больших медведях, Ноздрев в чужом экипаже, Держиморда на пожарной трубе, Селифан, Петрушка, Фетинья…
      А самым последним тронулся он — Павел Иванович Чичиков — в знаменитой своей бричке.
      И двинулась вся ватага на Советскую Русь, и произошли в ней тогда изумительные происшествия. А какие — тому следуют пункты…

I

      Пересев в Москве из брички в автомобиль и летя в нем по московским буеракам, Чичиков ругательски ругал Гоголя:
      — Чтоб ему набежало, дьявольскому сыну, под обоими глазами по пузырю в копну величиной! Испакостил, изгадил репутацию так, что некуда носа показать. Ведь, ежели узнают, что я Чичиков, натурально, в два счета выкинут к чертовой матери! Да еще хорошо, как только выкинут, а то еще, храни Бог, на Лубянке насидишься. А все Гоголь, чтоб ни ему, ни его родне…
      И, размышляя таким образом, въехал в ворота той самой гостиницы, из которой сто лет тому назад выехал.
      Все решительно в ней было по-прежнему: из щелей выглядывали тараканы, и даже их как будто сделалось больше, но были и некоторые измененьица. Так, например, вместо вывески «Гостиница» висел плакат с надписью: «Общежитие № такой-то», и, само собой, грязь и гадость была такая, о которой Гоголь даже понятия не имел.
      — Комнату!
      — Ордер пожалте!
      Ни одной секунды не смутился гениальный Павел Иванович.
      — Управляющего!
      Трах! Управляющий — старый знакомый: дядя Лысый Пимен, который некогда держал «Акульку», а теперь открыл на Тверской кафе на русскую ногу с немецкими затеями: аршадами, бальзамами и, конечно, с проститутками. Гость и управляющий облобызались, шушукнулись, и дело уладилось вмиг без всякого ордера. Закусил Павел Иванович чем Бог послал и полетел устраиваться на службу.

II

      Являлся всюду и всех очаровал поклонами несколько набок и колоссальной эрудицией, которой всегда отличался.
      — Пишите анкету.
      Дали Павлу Ивановичу анкетный лист в аршин длиной, и на нем сто вопросов самых каверзных: откуда, да где был, да почему?..
      Пяти минут не просидел Павел Иванович и исписал анкету кругом. Дрогнула только у него рука, когда подавал ее.
      «Ну, — подумал, — прочитают сейчас, что я за сокровище, и…»
      И ничего ровно не случилось.
      Во-первых, никто анкету не читал, во-вторых, попала она в руки к барышне-регистраторше, которая распорядилась ею по обычаю: провела вместо входящего по исходящему и затем немедленно ее куда-то засунула, так что анкета как в воду канула.
      Ухмыльнулся Чичиков и начал служить.

III

      А дальше пошло легче и легче. Прежде всего оглянулся Чичиков и видит: куда ни плюнь, свой сидит. Полетел в учреждение, где пайки-де выдают, и слышит:
      — Знаю я вас, скалдырников: возьмете живого кота, обдерете, да и даете на паек! А вы дайте мне бараний бок с кашей. Потому что лягушку вашу пайковую мне хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот, и гнилой селедки тоже не возьму!
      Глянул — Собакевич.
      Тот, как приехал, первым долгом двинулся паек требовать. И ведь получил! Съел и надбавки попросил. Дали. Мало! Тогда ему второй отвалили; был простой — дали ударный. Мало! Дали какой-то бронированный. Слопал и еще потребовал. И со скандалом потребовал! Обругал всех христопродавцами, сказал, что мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет и что есть один только порядочный человек — делопроизводитель, да и тот, если сказать правду, — свинья!
      Дали академический.
      Чичиков лишь увидел, как Собакевич пайками орудует, моментально и сам устроился. Но, конечно, превзошел и Собакевича. На себя получил, на несуществующую жену с ребенком, на Селифана, на Петрушку, на того самого дядю, о котором Бетрищеву рассказывал, на старуху мать, которой на свете не было. И всем академические. Так что продукты к нему стали возить на грузовике.
      А наладивши таким образом вопрос с питанием, двинулся в другие учреждения получать места.
      Пролетая как-то раз в автомобиле по Кузнецкому, встретил Ноздрева. Тот первым долгом сообщил, что он уже продал и цепочку, и часы. И точно, ни часов, ни цепочки на нем не было. Но Ноздрев не унывал. Рассказал, как повезло ему на лотерее, когда он выиграл полфунта постного масла, ламповое стекло и подметки на детские ботинки, но как ему потом не повезло и он, канальство, еще своих шестьсот миллионов доложил. Рассказал, как предложил Внешторгу поставить за границу партию настоящих кавказских кинжалов. И поставил. И заработал бы на этом тьму, если б не мерзавцы англичане, которые увидели, что на кинжалах надпись: «Мастер Савелий Сибиряков», и все их забраковали. Затащил Чичикова к себе в номер и напоил изумительным, якобы из Франции полученным коньяком, в котором, однако, был слышен самогон во всей его силе. И, наконец, до того доврался, что стал уверять, что ему выдали восемьсот аршин мануфактуры, голубой автомобиль с золотом и ордер на помещение в здании с колоннами. Когда же зять его Мижуев выразил сомнение, обругал его, но не Софроном, а просто сволочью.
      Одним словом, надоел Чичикову до того, что тот не знал, как и ноги от него унести.
      Но рассказы Ноздрева навели его на мысль и самому заняться внешней торговлей.

IV

      Так он и сделал. И опять анкету написал, и начал действовать, и показал себя во всем блеске. Баранов в двойных тулупах водил через границу, а под тулупами брабантские кружева; бриллианты возил в колесах, дышлах, в ушах и невесть в каких местах.
      И в самом скором времени очутились у него около пятисот апельсинов капиталу.
      Но он не унялся, а подал куда следует заявление, что желает снять в аренду некое предприятие, и расписал необыкновенными красками, какие от этого государству будут выгоды.
      В учреждении только рты расстепгули — выгода действительно выходила колоссальная. Попросили указать предприятие. Извольте. На Тверском бульваре, как раз против Страстного монастыря, перейдя улицу, и называется «Пампуш на Твербуле». Послали запрос куда следует, есть ли там такая штука. Ответили:
      — Есть и всей Москве известна.
      — Прекрасно.
      — Подайте техническую смету.
      У Чичикова смета уже за пазухой.
      Дали в аренду.
      Тогда Чичиков, не теряя времени, полетел куда следует:
      — Аванс пожалте.
      — Представьте ведомость в трех экземплярах с надлежащими подписями и приложением печатей.
      Двух часов не прошло, представил и ведомость. По всей форме. Печатей столько, как в небе звезд. И подписи налицо.
      За заведующего — Неуважай-Корыто.
      За секретаря — Кувшинное Рыло.
      За председателя тарифно-расценочной комиссии — Елизавета Воробей.
      — Верно. Получите ордер.
      Кассир только крякнул, глянув на итог.
      Расписался Чичиков и на трех извозчиках увез дензнаки.
      А затем в другое учреждение:
      — Пожалте подтоварную ссуду.
      — Покажите товары.
      — Сделайте одолжение. Агента позвольте.
      — Дать агента!
      Тьфу! И агент знакомый: Ротозей Емельян.
      Забрал его Чичиков и повез. Привез в первый попавшийся подвал и показывает. Видит Емельян — лежит несметное количество продуктов.
      — М-да… И все ваше?
      — Все мое.
      — Ну, — говорит Емельян, — поздравляю вас в таком случае. Вы даже не мильонщик, а трильонщик!
      А Ноздрев, который тут же с ними увязался, еще подлил масла в огонь.
      — Видишь, — говорит, — автомобиль в ворота с сапогами едет? Так это тоже его сапоги.
      А потом вошел в азарт, потащил Емельяна на улицу и показывает:
      — Видишь магазины? Так это все его магазины. Все, что по эту сторону улицы, — все его. А что по ту сторону — тоже его. Трамвай видишь? Его. Фонари?.. Его. Видишь? Видишь?
      И вертит его во все стороны.
      Так что Емельян взмолился:
      — Верю! Вижу… Только отпусти душу на покаяние.
      Поехали обратно в учреждение.
      Там спрашивают:
      — Ну, что?
      Емельян только рукой махнул.
      — Это, — говорит, — неописуемо!
      — Ну, раз неописуемо — выдать ему n + 1 миллиардов.

V

      Дальше же карьера Чичикова приняла головокружительный характер. Уму непостижимо, что он вытворял. Основал трест для выделки железа из деревянных опилок и тоже ссуду получил. Вошел пайщиком в огромный кооператив и всю Москву накормил колбасой из дохлого мяса. Помещица Коробочка, услышав, что теперь в Москве «все разрешено», пожелала недвижимость приобрести; он вошел в компанию с Замухрышкиным и Утешительным и продал ей Манеж, что против университета. Взял подряд на электрификацию города, от которого в три года никуда не доскачешь, и, войдя в контакт с бывшим городничим, разметал какой-то забор, поставил вехи, чтобы было похоже на планировку, а насчет денег, отпущенных на электрификацию, написал, что их у него отняли банды капитана Копейкина. Словом, произвел чудеса.
      И по Москве вскоре загудел слух, что Чичиков — трильонщик. Учреждения начали рвать его к себе нарасхват в спецы. Уже Чичиков снял за 5 миллиардов квартиру в пять комнат, уже Чичиков обедал и ужинал в «Ампире».

VI

      Но вдруг произошел крах.
      Погубил же Чичикова, как правильно предсказал Гоголь, Ноздрев, а прикончила Коробочка. Без всякого желания сделать ему пакость, а просто в пьяном виде Ноздрев разболтал на бегах и про деревянные опилки, и о том, что Чичиков снял в аренду несуществующие предприятия, и все это заключил словами, что Чичиков жулик и что он бы его расстрелял.
      Задумалась публика, и, как искра, побежала крылатая молва.
      А тут еще дура Коробочка вперлась в учреждение расспрашивать, когда ей можно будет в Манеже булочную открыть. Тщетно уверяли ее, что Манеж — казенное здание и что ни купить его, ни что-нибудь открывать в нем нельзя, — глупая баба ничего не понимала.
      А слухи о Чичикове становились все хуже и хуже. Начали недоумевать, что такое за птица этот Чичиков и откуда он взялся. Появились сплетни, одна другой зловещее, одна другой чудовищней. Беспокойство вселилось в сердца. Зазвенели телефоны, начались совещания… Комиссия построения — в комиссию наблюдения, комиссия наблюдения — в жилотдел, жилотдел — в Наркомздрав, Наркомздрав — в Главкустпром, Главкустпром — в Наркомпрос, Наркомпрос — в Пролеткульт и т. д.
      Кинулись к Ноздреву. Это, конечно, было глупо. Все знали, что Ноздрев лгун, что Ноздреву нельзя верить ни в одном слове. Но Ноздрева призвали, и он ответил по всем пунктам.
      Объявил, что Чичиков действительно взял в аренду несуществующее предприятие и что он, Ноздрев, не видит причины, почему бы не взять, ежели все берут. На вопрос: уж не белогвардейский ли шпион Чичиков, ответил, что шпион и что его недавно хотели даже расстрелять, но почему-то не расстреляли. На вопрос: не делатель ли Чичиков фальшивых бумажек, ответил, что делатель, и даже рассказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова: как, узнавши, что правительство хочет выпускать новые знаки, Чичиков снял квартиру в Марьиной роще и выпустил оттуда фальшивых знаков на восемнадцать миллиардов и при этом на два дня раньше, чем вышли настоящие, а когда туда нагрянули и опечатали квартиру, Чичиков в одну ночь перемешал фальшивые знаки с настоящими, так что потом сам черт не мог разобраться, какие знаки фальшивые, а какие настоящие. На вопрос: точно ли Чичиков обменял свои миллиарды на бриллианты, чтобы бежать за границу, Ноздрев ответил, что это правда и что он сам взялся помогать и участвовать в этом деле, а если бы не он, ничего бы и не вышло.
      После рассказов Ноздрева полнейшее уныние овладело всеми. Видят, никакой возможности узнать, что такое Чичиков, нет. И неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не нашелся среди всей компании один. Правда, Гоголя он тоже, как и все, и в руки не брал, но обладал маленькой долей здравого смысла.
      Он и воскликнул:
      — А знаете, кто такой Чичиков?
      И когда все хором грянули:
      — Кто?!
      Он произнес гробовым голосом:
      — Мошенник.

VII

      Тут только и осенило всех. Кинулись искать анкету. Нету. По входящему. Нету. В шкапу — нету. К регистраторше.
      — Откуда я знаю? У Иван Григорьича.
      К Иван Григорьичу.
      — Где?
      — Не мое дело. Спросите у секретаря, и т. д. и т. д.
      И вдруг неожиданно в корзине для ненужных бумаг — она.
      Стали читать и обомлели.
      Имя? Павел. Отчество? Иванович. Фамилия? Чичиков. Звание? Гоголевский персонаж. Чем занимался до революции? Скупкой мертвых душ. Отношение к воинской повинности? Ни то ни се, ни черт знает что. К какой партии принадлежит? Сочувствующий (а кому — неизвестно). Был ли под судом? Волнистый зигзаг. Адрес? Поворотя во двор, в третьем этаже направо, спросить в справочном бюро штаб-офицершу Подточину, а та знает.
      Собственноручная подпись? Обмокни!
      Прочитали и окаменели.
      Крикнули инструктора Бобчинского:
      — Катись на Тверской бульвар в арендуемое им предприятие и во двор, где его товары, может, там что откроется!
      Возвращается Бобчинский. Глаза круглые.
      — Чрезвычайное происшествие!
      — Ну!!
      — Никакого предприятия там нету. Это он адрес памятника Пушкину указал. И запасы не его, а «АРА».
      Тут все взвыли:
      — Святители угодники! Вот так гусь! А мы ему миллиарды!! Выходит, теперича ловить его надо.
      И стали ловить.

VIII

      Пальцем в кнопку ткнули.
      — Кульера.
      Отворилась дверь, и предстал Петрушка. Он от Чичикова уже давно отошел и поступил курьером в учреждеиие.
      — Берите немедленно этот пакет и немедленно отправляйтесь.
      Петрушка сказал:
      — Слушаю-с.
      Немедленно взял пакет, немедленно отправился и немедленно его потерял.
      Позвонили Селифану в гараж:
      — Машину. Срочно.
      — Чичас.
      Селифан встрепенулся, закрыл мотор теплыми штанами, натянул на себя куртку, вскочил на сиденье, засвистел, загудел и полетел.
      Какой же русский не любит быстрой езды?!
      Любил ее и Селифан, и поэтому при самом въезде на Лубянку пришлось ему выбирать между трамваем и зеркальным окном магазина. Селифан в течение одной терции времени избрал второе, от трамвая увернулся и, как вихрь, с воплем: «Спасите!» — въехал в магазин через окно.
      Тут даже у Тентетникова, который заведовал всеми селифанами и петрушками, лопнуло терпение:
      — Уволить обоих к свиньям!
      Уволили. Послали на биржу труда. Оттуда командировали: на место Петрушки — плюшкинского Прошку, на место Селифана — Григория Доезжай-не-Доедешь. А дело тем временем кипело дальше!
      — Авансовую ведомость!
      — Извольте!
      — Попросите сюда Неуважая-Корыто.
      Оказалось, попросить невозможно. Неуважая месяца два тому назад вычистили из партии, а уже из Москвы он и сам вычистился сейчас же после этого, так как делать ему в ней было решительно нечего.
      — Кувшинное Рыло?
      — Уехал куда-то на кулички инструктировать губотдел.
      Принялись тогда за Елизавету Воробья. Нет такого! Есть, правда, машинистка Елизавета, но не Воробей. Есть помощник заместителя младшего делопроизводителя замзавподотдел Воробей, но он не Елизавета!
      Прицепились к машинистке:
      — Вы?!
      — Ничего подобного! Почему это я? Здесь Елизавета с твердым знаком, а разве я с твердым? Совсем наоборот…
      И в слезы. Оставили в покое.
      А тем временем, пока возились с Воробьем, правозаступник Самосвистов дал знать Чичикову стороной, что по делу началась возня, и, понятно, Чичикова и след простыл.
      И напрасно гоняли машину по адресу: поворотя направо, никакого, конечно, справочного бюро не оказалось, а была там заброшенная и разрушенная столовая общественного питания. И вышла к приехавшим уборщица Фетинья и сказала, что «никого нетути».
      Рядом, правда, поворотя налево, нашли справочное бюро, но сидела там не штаб-офицерша, а какая-то Подстега Сидоровна и, само собой разумеется, не знала не только чичиковского адреса, но даже и своего собственного.

IX

      Тогда напало на всех отчаяние. Дело запуталось до того, что и черт бы в нем никакого вкусу не отыскал. Несуществующая аренда перемешалась с опилками, брабантские кружева с электрификацией, Коробочкина покупка с бриллиантами. Влип в дело Ноздрев, оказались замешанными и сочувствующий Ротозей Емельян, и беспартийный Вор Антошка, открылась какая-то панама с пайками Собакевича. И пошла писать губерния!
      Самосвистов работал не покладая рук и впутал в общую кашу и путешествия по сундукам и дело о подложных счетах за разъезды (по одному ему оказалось замешано до пятидесяти тысяч лиц) и проч. и проч. Словом, началось черт знает что. И те, у кого миллиарды из-под носа выписали, и те, кто их должен был отыскать, метались в ужасе, и перед глазами был только один непреложный факт: миллиарды были и исчезли.
      Наконец встал какой-то дядя Митяй и сказал:
      — Вот что, братцы… Видно, не миновать нам следственную комиссию назначить.

X

      И вот тут (чего во сне не увидишь!) вынырнул, как некий Бог на машине, я и сказал:
      — Поручите мне.
      Изумились:
      — А вы… того… сумеете?
      А я:
      — Будьте покойны.
      Поколебались. Потом — красным чернилом: «Поручить».
      Тут я и начал (в жизнь не видел приятнее сна!).
      Полетели со всех сторон ко мне тридцать пять тысяч мотоциклистов.
      — Не угодно ли чего?
      А я им:
      — Ничего не угодно. Не отрывайтесь от ваших дел. Я сам справлюсь. Единолично.
      Набрал воздуху и гаркнул так, что дрогнули стекла:
      — Подать мне сюда Ляпкина-Тяпкина! Срочно! По телефону подать!
      — Так что подать невозможно… телефон сломался.
      — А-а! Сломался! Провод оборвался? Так, чтоб он даром не мотался, повесить на нем того, кто докладывает!!
      Батюшки! Что тут началось!
      — Помилуйте-с… что вы-с… Сию… хе-хе… минутку… Эй! Мастеров! Проволоки! Сейчас починят!
      В два счета починили и подали.
      И я рванул дальше:
      — Тяпкин? М-мерзавец! Ляпкин? Взять его, прохвоста! Подать мне списки! Что? Не готовы? Приготовить в пять минут, или вы сами очутитесь в списках покойников! Э-э-то кто?! Жена Манилова — регистраторша? В шею! Улинька Бетрищева — машинистка? В шею! Собакевич? Взять его! У вас служит негодяй Мурзофейкин? Шуллер Утешительный? Взять!! И того, кто их назначил, — тоже! Схватить его! И его! И этого! И того! Фетинью вон! Поэта Тряпичкина, Селифана и Петрушку в учетное отделение! Ноздрева в подвал… В минуту! В секунду!! Кто подписал ведомость? Подать его, каналью!! Со дна моря достать!!
      Гром пошел по пеклу…
      — Вот черт налетел! И откуда такого достали?!
      А я:
      — Чичикова мне сюда!!
      — Н… н… невозможно сыскать. Они скрымшись…
      — Ах, скрымшись? Чудесно! Так вы сядете на его место.
      — Помил…
      — Молчать!!
      — Сию минуточку… Сию… Повремените секундочку. Ищут-с.
      И через два мгновения нашли!
      И напрасно Чичиков валялся у меня в ногах, и рвал на себе волосы и френч, и уверял, что у него нетрудоспособная мать.
      — Мать?! — гремел я. — Мать?.. Где миллиарды? Где народные деньги?! Вор!! Взрезать его, мерзавца! У него бриллианты в животе!
      Вскрыли его. Тут они.
      — Все?
      — Все-с.
      — Камень на шею — и в прорубь!
      И стало тихо и чисто.
      И я по телефону:
      — Чисто.
      А мне в ответ:
      — Спасибо. Просите, чего хотите.
      Так я и взметнулся около телефона. И чуть было не выложил в трубку все сметные предположения, которые давно уже терзали меня: «Брюки… фунт сахару… лампу в двадцать пять свечей…»
      Но вдруг вспомнил, что порядочный литератор должен быть бескорыстен, увял и пробормотал в трубку:
      — Ничего, кроме сочинений Гоголя в переплете, каковые сочинения мной недавно проданы на толкучке.
      И… бац! У меня на столе золотообрезный Гоголь!
      Обрадовался я Николаю Васильевичу, который не раз утешал меня в хмурые бессонные ночи, до того, что рявкнул:
      — Ура!
      И…

Эпилог

      …конечно, проснулся. И ничего: ни Чичикова, ни Ноздрева, и, главное, ни Гоголя…
      «Эх-хе-хе», — подумал я себе и стал одеваться, и вновь пошла передо мной по-будничному щеголять жизнь.

1922 год

print
благодарим за посещение сайта, мир и любовь
Copy Protected by Chetan's WP-Copyprotect.