Николай Гоголь — Вечера на хуторе близ Диканьки (повести, изданные пасичником Рудым Паньком) чать вторая: предисловие

Николай Гоголь — Вечера на хуторе близ Диканьки
(повести, изданные пасичником Рудым Паньком)

(сборник повестей Вечера на хуторе близ Диканьки)

часть вторая

предисловие

      Вот вам и другая книжка, а лучше сказать, последняя! Не хотелось, крепко не хотелось выдавать и этой. Право, пора знать честь. Я вам скажу, что на хуторе уже начинают смеяться надо мною: «Вот, говорят, одурел старый дед: на старости лет тешится ребяческими игрушками!» И точно, давно пора на покой. Вы, любезные читатели, верно, думаете, что я прикидываюсь только стариком. Куда тут прикидываться, когда во рту совсем зубов нет! Теперь если что мягкое попадется, то буду как-нибудь жевать, а твердое — то ни за что не откушу. Так вот вам опять книжка! Не бранитесь только! Нехорошо браниться на прощанье, особенно с тем, с кем, бог знает, скоро ли увидитесь. В этой книжке услышите рассказчиков все почти для вас незнакомых, выключая только разве Фомы Григорьевича. А того горохового панича, что рассказывал таким вычурным языком, которого много остряков и из московского народу не могло понять, уже давно нет. После того, как рассорился со всеми, он и не заглядывал к нам. Да, я вам не рассказывал этого случая? Послушайте, тут прекомедия была! Прошлый год, так как-то около лета, да чуть ли не на самый день моего патрона, приехали ко мне в гости (нужно вам сказать, любезные читатели, что земляки мои, дай бог им здоровья, не забывают старика. Уже есть пятидесятый год, как я зачал помнить свои именины. Который же точно мне год, этого ни я, ни старуха моя вам не скажем. Должно быть, близ семидесяти. Диканьский-то поп, отец Харлампий, знал, когда я родился; да жаль, что уже пятьдесят лет, как его нет на свете). Вот приехали ко мне гости: Захар Кирилович Чухопупенко, Степан Иванович Курочка, Тарас Иванович Смачненький, заседатель Харлампий Кирилович Хлоста; приехал еще… вот позабыл, право, имя и фамилию… Осип… Осип… Боже мой, его знает весь Миргород! он еще когда говорит, то всегда щелкнет наперед пальцем и подопрется в боки… Ну, бог с ним! в другое время вспомню. Приехал и знакомый вам панич из Полтавы. Фомы Григорьевича я не считаю: то уже свой человек. Разговорились все (опять нужно вам заметить, что у нас никогда о пустяках не бывает разговора. Я всегда люблю приличные разговоры: чтобы, как говорят, вместе и услаждение и назидательность была), разговорились об том, как нужно солить яблоки. Старуха моя начала было говорить, что нужно наперед хорошенько вымыть яблоки, потом намочить в квасу, а потом уже… » Ничего из этого не будет! — подхватил полтавец, заложивши руку в гороховый кафтан свой и прошедши важным шагом по комнате, — ничего не будет! Прежде всего нужно пересыпать канупером, а потом уже…» Ну, я на вас ссылаюсь, любезные читатели, скажите по совести, слыхали ли вы когда-нибудь, чтобы яблоки пересыпали канупером? Правда, кладут смородинный лист, нечу’й-ветер, трилистник; но чтобы клали канупер… нет, я не слыхивал об этом. Уже, кажется, лучше моей старухи никто не знает про эти дела. Ну, говорите же вы! Нарочно, как доброго человека, отвел я его потихоньку в сторону: «Слушай, Макар Назарович, эй, не смеши народ! Ты человек немаловажный: сам, как говоришь, обедал раз с губернатором за одним столом. Ну, скажешь что-нибудь подобное там, ведь тебя же осмеют все!» Что ж бы, вы думали, он сказал на это? Ничего! плюнул на пол, взял шапку и вышел. Хоть бы простился с кем, хоть бы кивнул кому головою; только слышали мы, как подъехала к воротам тележка с звонком; сел и уехал. И лучше! Не нужно нам таких гостей! Я вам скажу, любезные читатели, что хуже нет ничего на свете, как эта знать. Что его дядя был когда-то комиссаром, так и нос несет вверх. Да будто комиссар такой уже чин, что выше нет его на свете? Слава богу, есть и больше комиссара. Нет, не люблю я этой знати. Вот вам в пример Фома Григорьевич; кажется, и не знатный человек, а посмотреть на него: в лице какая-то важность сияет, даже когда станет нюхать обыкновенный табак, и тогда чувствуешь невольное почтение. В церкви когда запоет на крылосе — умиление неизобразимое! растаял бы, казалось, весь!.. А тот… ну, бог с ним! он думает, что без его сказок и обойтиться нельзя. Вот все же таки набралась книжка.
      Я, помнится, обещал вам, что в этой книжке будет и моя сказка. И точно, хотел было это сделать, но увидел, что для сказки моей нужно, по крайней мере, три таких книжки. Думал было особо напечатать ее, но передумал. Ведь я знаю вас: станете смеяться над стариком. Нет, не хочу! Прощайте! Долго, а может быть, совсем, не увидимся. Да что? ведь вам все равно, хоть бы и не было совсем меня на свете. Пройдет год, другой — и из вас никто после не вспомнит и не пожалеет о старом пасичнике Рудом Паньке.

      В этой книжке есть много слов, не всякому понятных. Здесь они почти все означены:

Башта’н — место, засеянное арбузами и дынями.
Бу’блик — круглый крендель, баранчик.
Варену’ха — вареная водка с пряностями.
Видло’га — откидная шапка из сукна, пришитая к кобеняку.
Выкрута’сы — трудные па.
Галу’шки, -клецки.
Гама’н — род бумажника, где держат огниво, кремень, губку, табак, а иногда и деньги.
Голодная кутья — сочельник.
Го’рлица — танец.
Греча’ник — хлеб из гречневой муки.
Ди’вчина — девушка.
Дивча’та — девушки.
Дука’т — род медали, носимой на шее женщинами.
Жи’нка — жена.
Запа’ска — род шерстяного передника у женщин.
Каву’н — арбуз.
Кагане’ц — светильня, состоящая из разбитого черепка, наполненного салом.
Кану’пер — трава.
Каца’п — русский человек с бородою.
Книш — спеченный из пшеничной муки хлеб, обыкновенно едомый горячим с маслом.
Кобеня’к — род суконного плаща с пришитою назади видлогою.
Кожу’х — тулуп.
Комо’ра — амбар.
Кора’блик — старинный головной убор.
Корж — сухая лепешка из пшеничной муки, часто с салом.
Куре’нь — соломенный шалаш.
Ку’хва — род кадки; похожая на опрокинутую дном кверху бочку.
Ку’холь — глиняная кружка.
Лева’да — усадьба.
Лю’лька — трубка.
Нами’тка — белое покрывало из жидкого полотна, носимое на голове женщинами, с откинутыми назад концами.
Нечу’й-ветер — трава.
Паляни’ца — небольшой хлеб, несколько плоский.
Па’рубок — парень.
Пейсики — жидовские локоны.
Пе’кло — ад.
Переполо’х — испуг. Выливать переполох — лечить испуг.
Петровы батоги’ — трава.
Пла’хта — нижняя одежда женщин из шерстяной клетчатой материи.
Пи’вкопы — двадцать пять копеек.
Пи’щик — пищалка, дудка, небольшая свирель.
По’кут — место под образами.
Полутабе’нек — старинная шелковая материя.
Сви’тка — род полукафтанья.
Скры’ня — большой сундук.
Сма’лец — бараний жир.
Сопи’лка — свирель.
Су’кня — старинная одежда женщин из сукна.
Сырове’ц — хлебный квас.
Тесная баба — игра, в которую играют школьники в классе: жмутся тесно на скамье, покамест одна половина не вытеснит другую.
Хло’пец — мальчик.
Ху’стка — платок носовой.
Цибу’ля — лук.
Череви’ки — башмаки.
Чумаки’ — малороссияне, едущие за солью и рыбою, обыкновенно в Крым.
Швец — сапожник.
Ши’беник — висельник.

1829 —1832 гг

print
благодарим за посещение сайта, мир и любовь
Copy Protected by Chetan's WP-Copyprotect.